Главная / Культура / Коллекционер Топоровский пролил свет на скандальную выставку авангарда в Генте

Коллекционер Топоровский пролил свет на скандальную выставку авангарда в Генте

Дело ясное, что дело темное — фраза, которая окутала скандальную историю с коллекционером Игорем Топоровским. Его произведения русского авангарда, показанные в Гентском музее изящных искусств (Бельгия), заочно (!) объявили подделками. На это намекает открытое письмо, составленное международными арт-дилерами и искусствоведами. Своей версией произошедшего делится Топоровский, который своё первое интервью после разразившегося скандала даёт «МК».

Коллекционер Топоровский пролил свет на скандальную выставку авангарда в Генте

– Странно, что ещё не сомневаются в моем существовании. В 1988-м я окончил факультет истории МГУ, защитив красный диплом по французской революции. Поступило четыре предложения, из которых был вариант остаться на кафедре, но я выбрал институт Европы, который был создан Горбачёвым. В самом начале нас было около 10 человек там. Мы плотно работали с ЦК КПСС, международным отделом, писали бумаги лично для Михаила Сергеевича. В тех интервью, которые я давал в Бельгии и которые ложно интерпретированы российскими журналистами, говорилось именно так. Да, я — один из тех, кто разрабатывал для Горбачева досье, готовил его визиты, к примеру, в Ватикан, но не входил в круг в его личных советников.

– Тогда все бурно развивалось: с 1990-х я ездил в командировки в Европу, сохранилась даже моя переписка с покойным генсекретарем НАТО Манфредом Вернером. Я был 4-5-ым человеком из Союза, кто перешёл двери этой организации. Хорошо ли это или плохо сейчас — в силу политики, которую ведёт РФ, вопрос — дискуссионный, но факт остается фактом. В 1992-м я защитил диссертацию о формировании культурного пространства в Европе. Стал советником европейского председателя Трехсторонней комиссии Жоржа Бертуэна. С 1991 по 1996-й мной были организованы большинство визитов российских парламентариев в Брюссель. Я всегда был независимым специалистом, поэтому могу вести параллельно массу проектов. В 2005-м больше полугода работал по договору в администрации президента. А меня уже заочно журналисты рассорили с Путиным, с которым, я, естественно, даже не знаком.

– Недолгое время я разрабатывал предложения по внутренней политике, но вскоре мои идеи перестали быть востребованы. Мой отъезд связан с семейными причинами, а не политическими. Мне хотелось, чтобы дети получили хорошее европейское образование. Но главное — возможность реализовать мой культурный проект, о котором я грезил многие годы. Всегда хотел, чтобы моя коллекция русского авангарда вернулась в Россию и стала публичной, чтобы восполнились те лакуны, которые были и есть в русском авангарде.

Многие вещи начиная с 1920-х отправлялись в союзные республики и по провинциальным музеям России. А потом после распада СССР запасники начали массово распродаваться, как это было в Узбекистане. После провозглашения независимости республиканские музеи на Украине, в Азербайджане и др. избавились от русских работ. Третьяковская галерея же после долгих переговоров приняла, к счастью, коллекцию Костаки, которая теперь является практически основой нынешней коллекции по авангарду. Без неё Третьяковка была бы крайне бедной, и если взять, скажем Любовь Попову, то из 20 работ в Третьяковке — 16 из коллекции Костаки.

– Мне было сказано, что это невозможно и что здесь это никого не интересует. Когда возникает вопрос денег, речь всегда идёт о конкуренции. Русского искусства очень много в частных руках, поэтому конкуренция жесточайшая. Никому, а особенно главным российским, американским и английским дилерам не нужно, чтобы появлялись новые, вновь открытые работы. Тогда картины входят в научный оборот, и предлагаемые на рынке работы могут потерять эксклюзивность. И тогда дилеры уже не могут просить с клиента колоссальные деньги. Рынок автоматически проседает.

Сейчас для дилеров идеальные условия: рынок русского авангарда напоминает надутый пузырь с астрономическими ценами. Их взвинтила узкая группа, которая умудряется продавать работы состоятельным людям. Но они покупают не картины, а биржевые вложения. Сегодня купили за 30 млн, и без разницы, какая там стоит подпись — Малевич или Кандинский. Важно, что стоит 30 млн. В этом пузыре условия таковы: что сегодня стоит 35 млн., через 5 лет будет — 40 млн. Поэтому никто не заинтересован в появлении нового музея. Вы же видите, как атакуют мой проект, который абсолютно научный и совершенно не коммерческий.

– Им тоже это невыгодно. Самые большие деньги они зарабатывают на том, что дают работы на международные выставки авангарда. Они вынуждены всех уверять в уникальности их работ, чтобы спрос и цена на аренду произведений не спадали. Многие директора европейских музеев мне жаловались на то, как сложно получить работы из российских музеев на выставки. Сами понимаете: когда структура является монополистом, она ведёт себя соответствующем образом.

Если появляются работы более высокого уровня, то это частично девальвирует уже признанные коллекции. В провинцию по проекту Луначарского с начала 1920-х годов посылались самые сильные произведения. Конечно, в Третьяковке и Русском музее есть безусловные шедевры. Однако уровень работ, отправленных в провинциальные музеи был не только не ниже, чем в ГТГ и ГРМ, а подчас даже и выше, поскольку старые музеи живописи с неохотой принимали новое искусство в двадцатые годы.

Наши музеи почему-то ведут себя как монополии. Приходишь в любой западный музей и смотришь спокойно все в запасниках. В Центре Помпиду мне, как специалисту, тут же открыли всю графику Шагала, по моей просьбе сняли с его работ несколько задников, так как, я считал, что их названия, датировки и провенанс нуждаются в уточнении. Вы представляете, как надо просить, сколько оббить порогов, подписать бумаг, чтобы посмотреть Малевича в запасниках Русского музея?

– Главное, чтобы у людей была возможность вживую смотреть русский авангард. В России колоссальное количество специалистов работает только по фотографиям. Они часто так и умирают, не видя подлинных работ. А в жизни ведь они выглядят иначе, чем на самом качественном снимке. Я давно предлагал сделать общую базу данных по всем российским музеям, где есть авангард, ведь он всегда обсуждался и подделывался. Эта база данных включала бы профессиональную съёмку, рентгенограммы, химию по работам каждого художника. Тогда при обсуждении можно было бы ссылаться на нечто объективное, а не на слова в воздух: «А мне кажется, это не так». Но этого никто никогда не сделает, потому что сопротивление музеев будет колоссальное. Они тем самым разрушат монополию: «Раз Малевич только у нас, значит, только мы можем сказать, подлинный он или нет».

– Русский авангард — национальное искусство, достояние. Я решил, что он по-любому должен быть спасён, и где бы то ни было я сделаю музей. Это не дело одного дня: уехав в 2006-м, я 10 лет посвятил изучению русского авангарда. Хотя в университете изучал этот период, где нам преподавал Дмитрий Сарабьянов, который и привил мне любовь к этому искусству. Я работал во всех европейских архивах, в запасниках крупнейших музеях, в частности в парижском Центре Помпиду и кёльнском музее Людвига. Я хотел, чтобы моя коллекция не только была представлена, но и научно обоснована. Чтобы разговаривать можно было с экспертами, а не с арт-дилерами, которые придут и скажут: «Тут композиция распадается или ручка не дорисована, или ножка перерисована — ценность этой вещи не так высока». Для меня важны серьёзные научные аргументы, исследования.

– Я здесь живу, я бельгиец. И решил навсегда вывести коллекцию из рыночного оборота и никогда её не разрывать. Здесь она будет выставлена для научных целей. У меня много архивов с документами. Я считаю, что изучение работ должно проходить в спокойном музейном состоянии, вне рынка. Если происходит открытие, когда доказывают, что работа является не школой какого-то великого мэтра, а произведением его самого, то должны собраться музейщики и спокойно все изучить и обсудить. И если все в порядке, устроить сенсацию. Но если это происходит на рынке, значит, работа, купленная за 10 долларов, вдруг повысится до 10 млн. Такого беспредела не должно быть!

– Выдумка первая, якобы я владею работами из коллекции Наума Габо. Я этого никогда не говорил. Я — человек науки, говорю только фактически проверенные данные. Прадед моей жены Певзнер был двоюродным братом Антуана и Наума Габо. Они уехали из России в 1923-м году, и Певзнер жил в их комнате на Масловке, где оставались какие-то работы. Он вскоре умер, в этой комнате поселился его сын, который авангардом не интересовался, ничего не продавал, а хранил по привычке, потом передал коллекцию сыну, известному филателисту. Выдумали, что он получил часть коллекции Костаки. Это полный бред, потому что один коллекционер не будет делиться с другим. Другое дело, что он был знаком с Костаки с начала 1950-х, обменивался с ним. Естественно, у коллекционеров в Москве были одни и те же адреса и вообще была одна среда, располагающая к общению и обмену. Иногда, приходя покупать марки, ему попадались картины, какие-то он изредка приобретал.

– У неё много источников, в том числе музейных, так как я достаточно купил на так называемых музейных распродажах. Перечислять можно бесконечно, я же ничего не скрываю, пожалуйста, можно ознакомиться со всем в моем фонде. Отправьте запрос или приезжайте ознакомиться со всем лично.

– Да, я купил работу Родченко в 1990-е у Камо Манукяна, который привёз коллекцию Орбели в Москву. Третьяковская галерея тоже купила у него картину Пуни, и, если я не ошибаюсь, Пётр Авен — Лентулова. Все приняли этот провенанс, хотя дальше у Манукяна начались проблемы, так как специалисты поняли, какое количество денег кроется в его коллекции. Он человек восточный, очень эмоциональный, не приемлющий инсинуаций и, естественно, он испортил отношения со многими экспертами. Но это абсолютно реальная история, о которой все знают, и я удивлён, что сейчас её называют мифом. В 2007-м году Камо Манукяна обокрали, о чем говорили все СМИ, включая Би-би-си. У него украли остатки коллекции, включающие Явленского, импрессионистов, Беллини…

– Вы ссылаетесь на публикацию, которая является ложью от начала и до конца. Комментировать тут нечего. Никакой расписки о то, что я получил деньги от Преображенских в природе не существует. Меня пригласили для беседы (без повестки) в тот момент, когда шло дело Преображенской, но не потому что у нас с ней были коммерческие отношения (их не было), а потому что я её знал лично, как и многих галеристов. Сейчас на журналистку, которая опубликовала эту грязь в The Art Newspaper Russia, мы уже подали в бельгийский суд. Она получила уведомление и предстанет перед бельгийским судом за клевету и полное искажение информации. Если журналистка считает, что она провела расследование и таким образом представила мою биографию, ей придётся это подтвердить в суде документально.

– Я не хранил работы в РФ. Часть была на Украине, другие — в Прибалтике. Произведения имеют отношение к РФ, но искусство авангарда не является монополией РФ. Это искусство и Украины, и Грузии, и прочих республик, где жили художники. Если кто-то хочет это проверить, может сделать запросы в Минкульт и таможенные структуры. Там не будет ни одного документа по поводу вывоза мною работ.

– Большая, в ней много также рисунков, эскизов, поэтому точные цифры назвать сложно. Фонд начнет публиковать в этом году каталог, где все будет.

– Кто вам сказал, что он будет под Брюсселем? В самом Брюсселе! Эти люди, которые пытаются меня опорочить, даже не удосужились выяснить, что Брюссель состоит из 19 коммун, поэтому само название города по-английски и по-французски пишется во множественном числе. Так что мой музей откроется в самом большом частном парке с замком. Рядом находится выигрышное выставочное пространство Атомиум, где много посетителей.

– Заключения даются только тогда, когда работы подлежат продаже. Коллекции, которые музеефицируются, в заключениях не нуждаются. Все документы о провенасе работ и их выставочной жизни есть в фонде. Я специально не делал никаких заключений, чтобы потом их не оспаривали; чтобы не была такого, когда один эксперт сказал — так, а другой — иначе. Кстати, я приглашал всех экспертов приехать в Гент и посмотреть на работы, но никто не приехал.

– Тех, кто подписал открытое письмо. Но надо понимать, что это никакой не список экспертов: семь из них чистой воды арт-дилеры, причём крупные. Чтобы создать видимость, они позвали своих друзей поддержать их. К примеру, один арт-дилер занимается Френсисом Бэконом, другой — Климтом и Шиле. Французский дилер Жак де ля Беродьер, занимающийся немецким экспрессионизмом начала ХХ века, уехал из Франции в Бельгию, так как был осуждён французским судом за продажу поддельного Макса Эрнста. Когда я увидел его фамилию в списке, позвонил ему: он сказал, что ничего не подписывал, но к концу дня решил присоединиться к друзьям. В этом списке только три человека, которые занимаются наукой, но, к сожалению, параллельно они занимаются и рыночными делами. Они активно вовлечены в коммерческую деятельность и в проект Константина Акинша. Как раз Александра Шатских, Наталья Мюррей и Вивиан Барнетт работают на господина Акинша.

– Да, я отправил письма, где спросил: были ли они в Генте, выделили ли мои работы; если у них есть сомнения, с чем они связаны; распространяются ли их сомнения на все 24 выставленные работы. Пришел ответ только от мадам Мюррей из Лондона. Я рассчитывал на оценку эксперта, но в ответ получил: «Я письмо подписала, а по всем остальным вопросам предлагаю общаться с моим адвокатом».

Этим экспертам я писал, что готов их принять, директор музея Гента готова показать и обсудить с ними все работы. Если у человека науки есть сомнения, их же надо решать соответствующим образом. Я бы с удовольствием выслушал их мнение, которое я надеюсь, основано на реальных доказательствах. Но они не высказали ни одного реального аргумента.

– Они считают, что все знают? Искусство — та область, которую можно изучать бесконечно. Они считают, что по Малевичу сохранились все материалы и документы? Даже если в документах, которые смотрела подписавшая открытое письмо Александра Шатских нет упоминания о сундуке и прялке, ей же должно было стать интересно посмотреть эти вещи. Мы знаем нашу историю, что многое пропало. Мне казалось, люди науки должны были заинтересоваться, а не развязывать ожесточенную атаку. Тем более понимая, что эти вещи не появятся на рынке. Даже большие коллекционеры, казалось бы, должны были захотеть с этим ознакомиться.

Что касается Кандинского, госпожа Барнетт сделал каталог-резоне только по его рисункам, и это было много лет назад. Но не может быть полных каталогов-резоне — они постоянно пополняются. Появляются новые вещи даже по XVI веку, не говоря уже о ХХ.

– Это тоже называется "фейк ньюз". Это не выставка! Музей Гента сделал реинсталляцию своей постоянной экспозиции и снабдил её несколькими вещами из частных коллекций. Они решили показать историю живописи от Босха, который у них есть, до современных художников. Обычная музейная практика, возьмите тот же самый Музей Орсе. Когда музей делает реинсталляцию постоянной экспозиции, он никогда не выпускает каталог.

– Он не потребовал. Увидев атаку, он спросил, соглашусь ли я пойти на этот шаг. Я ответил, что сделаю все, чтобы защитить подлинность своих работ и пресечь эту гнусную компанию, хотя она и неконтролируема. Люди сорвались с цепи и пытаются всякими способами уничтожить работы. Очень хорошо, что министр предложил это. Но я боюсь, что химико-технологические исследования их не убедят, они найдут другие причины. Но мы продолжим научную деятельность. Приглашаю всех заинтересованных приехать, посмотреть работы и обсудить их. Только в научных дискуссиях можно найти истину, но для этого надо отойти от рынка.

Источник

Смотрите также

Как взломать чужую голову на расстоянии. Антиутопия от интернетофоба

   Двадцать лет назад новозеландец Эндрю Никкол сделал впечатляющий дубль: выпустил режиссерский дебют — научно-фантастическую …

Добавить комментарий